Мои ладони наполняют серость и грусть зимнего неба. Свежесть по-московски грязного воздуха осязаема в холоде и тумане, что окутали город, – а он бежит, невзирая на погоду, дальше, по своим мимолетным делам. Суета, точно банка чернил, разлита в атмосфере.

И я двигаюсь, я иду. Плетутся ноги мои; но их движения никоим образом не согласованы с мозгом, а потому у них нет конкретной цели – они просто идут вперед, пока ещё не стемнело. И даже когда на столицу опустится ночь – они будут нести меня вперёд. Я буду идти.

Холод пробирается под куртку. Рук словно нет. Но сегодня это меня не волнует, я почти не ощущаю зимы, царящей вокруг. Темнеет. Тысячи машин с ревом и свистом проносятся мимо, ещё тысячи стоят в бесконечных пробках и коптят небо, и без того уже провисшее под тяжестью смога и гари. Мне непонятен водоворот жизни вокруг: отчего витрины мигают такими сводящими с ума цветами? К чему эта одинокая прогулка? Почему никому до меня нет дела?

Я давно начал задаваться вопросами, но результат сего всегда был неутешителен: это было просто отсутствие какого-либо ответа. Поэтому мысли подобного рода были мною оставлены, раз и навсегда. Отныне я просто гуляю по городу, рассматриваю бесконечные фасады домов, вдыхаю сигаретный дым, вглядываюсь в чёрное небо. И в этот раз прогулка должна быть особенной.

Я гляжу на Москву и не узнаю её. Блики на стекающих с неба куполах, на трепещущей глади реки. Сонное кружение снежинок, опускающихся на парапет моста. Бесконечно раскинутая чьей-то щедрой рукой даль. Резкий поворот дороги и мириады автомобилей, схожие с бегунами на своих дорожках. Вдох.

Пар изо рта, дым, клубящийся, закатывающийся в рулоны, мелькающий перед самыми моими бровями и уносящийся в небесное небытие. Выдох.

Мои следы на дороге, только что припорошенной свежим снегом. Петляющая полоса, похожая на линию жизни на моей левой ладони. Такая же извилистая и короткая.

Сводит мышцы, ноги перестают гнуться. Мне всё равно. Я свободен. Я просто иду. Меня даже, скорее всего, уже не существует. Бредет по городу моя «сезонная оболочка», а я уже отсутствую в этом временном пространстве. Я где-то несоизмеримо выше, наверное, даже не в этой жизни. И вот эта-то глубина, казалось, пришедшая на миг, оборачивается чёрной спиралью, вкручивает меня в мыслительный круговорот, по мере вращения в котором образы слипаются, становятся единым целым с миром и мною, – и тогда меня больше нет.

Уже ночь. Боль не чувствуется совсем, про неё забываешь. Человек сродни ей – если про него забыть, он уходит из реальности. Даже если из памяти уходишь ты сам.

А я не встретил на своем пути еще ни одних понимающих глаз. Да я вообще глаз не встретил, ибо не могут называться глазами эти бесформенные, ничего ровным счетом не выражающие дыры на лицах. Да, кстати, и моих глаз тоже не существует, ведь я ни разу их не видел. А зеркалам доверять я не привык. Эфемерность не внушает мне доверия. Ну а мой взгляд – не зеркало ли мира?..

Остался час… Вперёд, вперёд.

Вот оно, это место, где реальность застыла, где время остановилось и не желает двигаться дальше. Здесь, на этой заснеженной лавочке, когда-то целовал я твои ресницы и по юношеской наивности ещё умел мечтать. Именно здесь, когда ещё было тепло и на клумбах распускался яркий цвет, ты сказала мне нечто очень важное. Однако сейчас я уже не помню точно, что это были за слова, ибо они полностью утратили свое былое значение.

Я сажусь на эту старую скамью и вдыхаю всеми оставшимися лёгкими воздух – нелёгкий, ночной, зимний, московский, какой угодно. Рука еле держит ручку и пишет с ощутимым усилием. Но я должен – времени уже слишком мало. «Живи, не причиняя вреда. А тело дано, чтобы действовать…» – под записку кладется другая бумажка, не далее как сутки полученная мною в больнице.

Никто не шелохнулся. Даже те два бомжа, сидевшие на соседней лавочке. Им было всё равно, что происходило со мною, им было плевать, где мне удалось достать пистолет, они, может, и выстрела не слышали.

И только по мокрому листку бумаги расползалось это страшное – «рак». И только моя душа была наконец свободной и больше не цеплялась за этот лёд, за этот холод и мрак. Я освободил их всех от моего присутствия. Теперь, лишившись чего-то ненужного и приобретя в итоге нечто несоизмеримо большее, я был уверен: всё только начинается…

…Меня встретил яркий свет ламп и белый потолок. Мягкая сестринская грудь прижималась к моей руке, а я болтал ножками и пытался кричать. Я кричал от невыносимой боли. От осознания того, что я вновь на земле. И что спасения – нет.

Где-то там, где по улочкам города пробегает ветер, где по асфальту скользят жёлто-красные полусухие листья, освещённые тем самым предзакатным солнцем, свет которого заставляет щуриться в полуулыбке и превращает мир вокруг в царство золотого света и теней (прохлада - там), преображая городской пейзаж за твоими глазами, - ... Куда-то катится и западает вся эта голубизна небес, а вместе с ней - и эти ярко-красные ягоды на фоне последней листвы.

Лепестками роз рассыпаться, расстилаться, разлетаться под дуновением ветра, приближаясь и подлетая на несколько сантиметров над землёю и одновременно - к земле.

О том, как трудно сдержать раздирающее ткани сердце, норовящее выпорхнуть, подобно птенцу вывалиться из гнезда, разбиться об острые камни, да, там внизу - пустота, бесконечность замирания души, она сжата в комок, но через мгновение расправляет крылья и.

Ярко-зелёная трава, изумрудность граней земли, подсвеченная полузакатными всплесками, тень дерев, а на границе - верёвочные качели. И кто те двое, беззаботно отдавшиеся досугу на лоне природы; чей смех колокольчиком звенит в полях и на стыке гор? Что за крохотное кудрявое создание, хохочущее так беззаботно, мать, обнимающая своё дитя?

У меня длинные волосы, руки в карманах пальто, затянутого широким поясом. Полуслякотная дрожь и рябь на оставшихся листьях. По правую руку тянется бетонный забор, за которым - неизвестность и только равнодушные ветви, протянутые над тротуаром. Я иду. Слева проезжая часть, потом шаг через рельс, шпалы, ещё рельс - и вот я снова на дороге. На пути вперёд.  Солнце изредка выглядывает из-за забора, щурит правый глаз, но не отвечаю на его игру.